March 27th, 2018

Помни о смерти

Сначала о смерти не думаешь, а потом она даёт о себе знать.

Каждый сам живёт со своей смертью. Рано или поздно – с чужой тоже. Чужая смерть мгновенна, собственная смерть бесконечна. «Лучшая доля для смертных – на свет никогда не родиться». Хотя – кому как.

Чужая смерть даётся в опыте. Её приходится пережить. Собственную смерть пережить невозможно.

Виртуальные истории пугают, ужасают. Вызывают гнев, ужас и отчаяние. Вызывают ажиотаж, в основе ажиотажа – азарт, интерес. Интерес – один из путей удовлетворения своих желаний. Ажиотаж по определению порочен. Впрочем, как и человек: тяга к снафф-реальности неизбежна.

Потом любые истории забываются. Кадры телехроники: 1997 год, Иркутск, посёлок Авиастроителей – глухой район неказистых пятиэтажек, во дворе – детдом. Одно из зданий рассечено напополам, пылает пожар, сотни людей, крики и плач. В центре торчит исполинских размеров хвостовая часть рухнувшего на жилые дома транспортного самолёта АН-124: выше пятого этажа (длина всей машины – около 70 метров). Остальные части фюзеляжа распластало по всему кварталу, задев детский дом. 72 погибших. Из них на земле – 49. Из них 14 детей.

Которые не были виноваты в том, что кто-то, украв весомую партию авиационного керосина, разбавил его водой. Во время взлёта вода замёрзла, и двигатели отказали – самолёт даже не успел набрать высоту, там до взлётки полтора километра.

А вот кто-то из взрослых жителей этого посёлка мог работать механиком на аэродроме. Не своровать – но что-то знать. Кто виноват?

Точно не дети, Алёша, точно не дети, – говорит брату Алёше Фёдоровичу брат Иван Фёдорович. И с остервенением сходит с ума: «…я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное свойство у многих в человечестве – это любовь к истязанию детей, но одних детей. Тут именно незащищенность-то этих созданий и соблазняет мучителей, ангельская доверчивость дитяти, которому некуда деться и не к кому идти, – вот это-то и распаляет гадкую кровь истязателя».

В экстазе Иван Фёдорович выдумывает одну историю страшнее другой: про простреленное лицо младенца. Про измазанную калом девочку.

Толпа с восторгом смотрит ютуб-трансляцию спора братьев Карамазовых. Лайк, шер, подписка!

Все впечатлены. «Как только представлю…» – откровенничает с нами девочка-дизайнер, живущая в фейсбуке.

Кто-то не представлял. Кто-то своими руками разгребал завалы в Иркутске, Москве и Волгодонске. Своими глазами видел и своим обонянием слышал весь тот ужас в Перми, Кемерове и Одессе.

К слову, можно подумать и об этих людях: вполне живых, из того же мяса, костей и волос, что и мы с вами. С тем же содержанием внутри и звёздным небом над головой.

У меня есть знакомый машинист электропоезда. Говорят, за время карьеры абсолютно у каждого есть случаи, когда людей наматывает на колёса (предположу, что слухи сильно преувеличены). Ещё говорят, что машинисты очень не любят, когда их об этом спрашивают – они, в конце концов, в крайне редких случаях виноваты. Я спросил зачем-то. Ответа не получил. (А вот воевавшие в Грузии и Чечне мне рассказывали кое-что).

Военные – другое дело. Другая психология, наверное. «Как только представлю» там не работает. Они не представляют: они видят. Знают. Помнят.

Последнее, что я делал перед отъездом из Нижнего – брал интервью. У вдовы героя Чеченской войны (случай очень похож на историю майора Филиппова).

И ещё ездил в Автозавод, в одну из самых диких частей Нижнего Новгорода: район Дьячки, рядом с дуркой, где заводские общежития. В 90-е там пацаны могли просто так своих же покрошить арматурой – от нечего делать. Сейчас – чуть лучше.

Накануне какой-то псих насмерть зарезал троих в литейном цеху. Менты, руководство завода – все молчат. Ездили общаться с соседями. Соседи – типичные жители типичного депрессивного места. Пьющие, больные и уставшие. Как и весь угнетённый класс в условиях сверхугнетения.

Вы знаете, как устроен мир? За пределами фейсбука и твиттера? За пределами коворкингов и бизнес-залов авиатерминалов?

Какие люди лежат в больницах? Как они живут. Чем болеют. От чего умирают. (Так случилось, что мне нередко приходилось лежать в больницах. Самая роскошная – бывшая нижегородская номер четыре, располагалась в здании ярмарочного борделя, очень любопытные внутри лабиринты. Трупов в пакетах там выносили через приёмник – то есть через центральный вход. Приходишь за справкой – несут пакет. Оказывается, вчерашний дед, сосед по палате, который обоссал вместо утки простынь).

Особенная психология – и у могильщиков тоже. На кладбище очень благостная атмосфера: батюшка приезжает на отпевание в иномарке, мило улыбается, отпевает оптом. Менеджер по продаже благодати: «Не печальтесь особенно, они уже отмучились, подумайте о себе. Всех нас ждёт конец».

Всё чинно. Спокойно. Могилы закапываются стремительно. Не все даже успевают горсть земли бросить – могильщики уже идут к следующему гробу.

Работники моргов. Ожёговых центров. Спасатели и пожарные. «Как только представлю…» Представь, родная моя, что увидели эти люди, когда дым рассеялся. Тот самый запертый зал с навеки, навсегда, бесконечно продлившимся сеансом полнометражного мультфильма. Этот мультфильм уже не закончится никогда. Они пришли – и увидели. В этот раз никто из них не погиб, но сообщения о смертях спасателей и пожарных стали слишком часты.

Частота – залог спокойствия. В России ежегодно умирает от рака порядка 300 тысяч человек (половина населения Кемерова, например). На дорогах – 15 тысяч. От отравлений алкоголем – те же 15 тысяч. Это по сорок человек в день в среднем, если что.

На производствах ежегодно гибнет пара тысяч человек – это тоже по несколько человек в день.

Вы часто бываете на производствах? В кабине машиниста? В онкологическом или ожоговом отделениях? Про окопы не говорю – будто бы у нас мирное время. В общем, там, где идёт основная жизнь. Страны. Всего мира.

Где трудятся люди. Те самые граждане. Или сограждане. Которым чаще плевать на снафф-реальность (их будоражит ажиотаж другого толка: футбол, люмпен-политика или мыльные оперы).

В любом случае, человек порочен, расскажет нам Иван Фёдорович. А дети – невинны.

Сначала о смерти не думаешь – о смерти мыслят индивиды, вечная смерть индивидуальна. А индивидом человек становится, вырываясь из детства. А потом приходит такой возраст, когда каждый миг может стать последним. Это интересный опыт, пожалуй: постоянно быть готовым (точнее, неготовым). В юном возрасте неотвратимость смерти ужасает.

В юном возрасте много эмоций. В юном возрасте: аватарки, петиции, сенсации, разоблачения. Ажиотаж. Снафф-реальность. Чем нереальнее – тем больше ажиотажа.

И не так страшно. Одна близкая смерть страшнее, чем миллион абстрактных. «Где миллион – где я?»

Смерть родных людей остаётся навсегда. До – своей собственной смерти. Дальше есть только она: бесконечная, чёрная, сырая.

Мементо мори, говорили древние. Андрей Миронов утверждал, что это прекрасно. В фейсбуке мнения разошлись.