Помни о смерти

Сначала о смерти не думаешь, а потом она даёт о себе знать.

Каждый сам живёт со своей смертью. Рано или поздно – с чужой тоже. Чужая смерть мгновенна, собственная смерть бесконечна. «Лучшая доля для смертных – на свет никогда не родиться». Хотя – кому как.

Чужая смерть даётся в опыте. Её приходится пережить. Собственную смерть пережить невозможно.

Виртуальные истории пугают, ужасают. Вызывают гнев, ужас и отчаяние. Вызывают ажиотаж, в основе ажиотажа – азарт, интерес. Интерес – один из путей удовлетворения своих желаний. Ажиотаж по определению порочен. Впрочем, как и человек: тяга к снафф-реальности неизбежна.

Потом любые истории забываются. Кадры телехроники: 1997 год, Иркутск, посёлок Авиастроителей – глухой район неказистых пятиэтажек, во дворе – детдом. Одно из зданий рассечено напополам, пылает пожар, сотни людей, крики и плач. В центре торчит исполинских размеров хвостовая часть рухнувшего на жилые дома транспортного самолёта АН-124: выше пятого этажа (длина всей машины – около 70 метров). Остальные части фюзеляжа распластало по всему кварталу, задев детский дом. 72 погибших. Из них на земле – 49. Из них 14 детей.

Которые не были виноваты в том, что кто-то, украв весомую партию авиационного керосина, разбавил его водой. Во время взлёта вода замёрзла, и двигатели отказали – самолёт даже не успел набрать высоту, там до взлётки полтора километра.

А вот кто-то из взрослых жителей этого посёлка мог работать механиком на аэродроме. Не своровать – но что-то знать. Кто виноват?

Точно не дети, Алёша, точно не дети, – говорит брату Алёше Фёдоровичу брат Иван Фёдорович. И с остервенением сходит с ума: «…я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное свойство у многих в человечестве – это любовь к истязанию детей, но одних детей. Тут именно незащищенность-то этих созданий и соблазняет мучителей, ангельская доверчивость дитяти, которому некуда деться и не к кому идти, – вот это-то и распаляет гадкую кровь истязателя».

В экстазе Иван Фёдорович выдумывает одну историю страшнее другой: про простреленное лицо младенца. Про измазанную калом девочку.

Толпа с восторгом смотрит ютуб-трансляцию спора братьев Карамазовых. Лайк, шер, подписка!

Все впечатлены. «Как только представлю…» – откровенничает с нами девочка-дизайнер, живущая в фейсбуке.

Кто-то не представлял. Кто-то своими руками разгребал завалы в Иркутске, Москве и Волгодонске. Своими глазами видел и своим обонянием слышал весь тот ужас в Перми, Кемерове и Одессе.

К слову, можно подумать и об этих людях: вполне живых, из того же мяса, костей и волос, что и мы с вами. С тем же содержанием внутри и звёздным небом над головой.

У меня есть знакомый машинист электропоезда. Говорят, за время карьеры абсолютно у каждого есть случаи, когда людей наматывает на колёса (предположу, что слухи сильно преувеличены). Ещё говорят, что машинисты очень не любят, когда их об этом спрашивают – они, в конце концов, в крайне редких случаях виноваты. Я спросил зачем-то. Ответа не получил. (А вот воевавшие в Грузии и Чечне мне рассказывали кое-что).

Военные – другое дело. Другая психология, наверное. «Как только представлю» там не работает. Они не представляют: они видят. Знают. Помнят.

Последнее, что я делал перед отъездом из Нижнего – брал интервью. У вдовы героя Чеченской войны (случай очень похож на историю майора Филиппова).

И ещё ездил в Автозавод, в одну из самых диких частей Нижнего Новгорода: район Дьячки, рядом с дуркой, где заводские общежития. В 90-е там пацаны могли просто так своих же покрошить арматурой – от нечего делать. Сейчас – чуть лучше.

Накануне какой-то псих насмерть зарезал троих в литейном цеху. Менты, руководство завода – все молчат. Ездили общаться с соседями. Соседи – типичные жители типичного депрессивного места. Пьющие, больные и уставшие. Как и весь угнетённый класс в условиях сверхугнетения.

Вы знаете, как устроен мир? За пределами фейсбука и твиттера? За пределами коворкингов и бизнес-залов авиатерминалов?

Какие люди лежат в больницах? Как они живут. Чем болеют. От чего умирают. (Так случилось, что мне нередко приходилось лежать в больницах. Самая роскошная – бывшая нижегородская номер четыре, располагалась в здании ярмарочного борделя, очень любопытные внутри лабиринты. Трупов в пакетах там выносили через приёмник – то есть через центральный вход. Приходишь за справкой – несут пакет. Оказывается, вчерашний дед, сосед по палате, который обоссал вместо утки простынь).

Особенная психология – и у могильщиков тоже. На кладбище очень благостная атмосфера: батюшка приезжает на отпевание в иномарке, мило улыбается, отпевает оптом. Менеджер по продаже благодати: «Не печальтесь особенно, они уже отмучились, подумайте о себе. Всех нас ждёт конец».

Всё чинно. Спокойно. Могилы закапываются стремительно. Не все даже успевают горсть земли бросить – могильщики уже идут к следующему гробу.

Работники моргов. Ожёговых центров. Спасатели и пожарные. «Как только представлю…» Представь, родная моя, что увидели эти люди, когда дым рассеялся. Тот самый запертый зал с навеки, навсегда, бесконечно продлившимся сеансом полнометражного мультфильма. Этот мультфильм уже не закончится никогда. Они пришли – и увидели. В этот раз никто из них не погиб, но сообщения о смертях спасателей и пожарных стали слишком часты.

Частота – залог спокойствия. В России ежегодно умирает от рака порядка 300 тысяч человек (половина населения Кемерова, например). На дорогах – 15 тысяч. От отравлений алкоголем – те же 15 тысяч. Это по сорок человек в день в среднем, если что.

На производствах ежегодно гибнет пара тысяч человек – это тоже по несколько человек в день.

Вы часто бываете на производствах? В кабине машиниста? В онкологическом или ожоговом отделениях? Про окопы не говорю – будто бы у нас мирное время. В общем, там, где идёт основная жизнь. Страны. Всего мира.

Где трудятся люди. Те самые граждане. Или сограждане. Которым чаще плевать на снафф-реальность (их будоражит ажиотаж другого толка: футбол, люмпен-политика или мыльные оперы).

В любом случае, человек порочен, расскажет нам Иван Фёдорович. А дети – невинны.

Сначала о смерти не думаешь – о смерти мыслят индивиды, вечная смерть индивидуальна. А индивидом человек становится, вырываясь из детства. А потом приходит такой возраст, когда каждый миг может стать последним. Это интересный опыт, пожалуй: постоянно быть готовым (точнее, неготовым). В юном возрасте неотвратимость смерти ужасает.

В юном возрасте много эмоций. В юном возрасте: аватарки, петиции, сенсации, разоблачения. Ажиотаж. Снафф-реальность. Чем нереальнее – тем больше ажиотажа.

И не так страшно. Одна близкая смерть страшнее, чем миллион абстрактных. «Где миллион – где я?»

Смерть родных людей остаётся навсегда. До – своей собственной смерти. Дальше есть только она: бесконечная, чёрная, сырая.

Мементо мори, говорили древние. Андрей Миронов утверждал, что это прекрасно. В фейсбуке мнения разошлись.

Новогодняя Москва

Москва. Новый год. Ярко. Нарядно.

Для тех, кто пропустил всё самое интересное.

Из совсем неожиданного: новогодний концерт с вереницей сцен на Тверской и совершенно хипстерским лайнапом: "ГШ", "СБПЧ", On-The-Go, Optimyctica, "Олигарх" и в том же духе  (верится с трудом, что это всё происходит в том же городе, в одной Вселенной с "Голубыми огоньками").

Из не менее неожиданного: ярмарки и потешные городки в спальных районах, которые выглядели богаче и интереснее, чем главные площади областных центров.

В парках катки. На каток - по "тройке". Тотальная дискриминация пешеходов: хочешь бургер - надевай коньки.

Центр пылал. Людей миллион, десять миллионов, сто.

Только всё убрали - сразу же нарядились к масленице.











Москва беззаботится. Москва работает.

Хайлайты глобуса Москвы.

Collapse )

Суздаль

Настоящее вырвалось из ниоткуда, из-за предела времён, из сырых и скользких будней, из ранних скупых закатов – в мерцающую темноту, в скорость, во встречный ветер. Настоящее наступило в Москве в шестом тупике Курского вокзала в пятницу 9 февраля 2018 года. В 18 часов 23 минуты. И – сорвалось, дробя железо. Шестой вагон электропоезда ЭД4М в одной из самых современных комплектаций (тип билета: «бизнес»): электророзетки, юсб-отверстия, удобные кресла для комфортного передвижения, свободный от очередей туалет, рвущиеся снежные лохмотья, вбивающие внутрь пластик дверей летящие мимо «Стрижи», размазанный русский пейзаж за окном, чужие кричащие дети через проход и немного впереди. Настоящее наступило – придётся это с удивлением принять и перестать надеяться на безвозвратно утерянное будущее.

«Сегодня начинается с тебя», – напоминает рекламный слоган в метро. Утверждение не совсем верное. «Всё начинается с тебя», – исправляю ошибку. Сегодня – в том числе. Сегодня – в настоящем по пути в прошлое.





Прошлое начинается в паре сотен километров от сегодняшней Москвы, зачарованно принимающей столь припозднившееся настоящее (с изрядными точками общепита, необходимыми технологиями, комфортом ежедневной жизни, услугами посредством интернета и самой по себе услугой интернета в любом доступном для существования месте).

Важное уточнение: крепкий алкоголь во Владимирской области необходимо покупать до девяти вечера. После – не продадут.

Из Владимира в Суздаль едет маршрутка. Веками раньше в Суздаль добирались по Стромынской дороге: она шла из Москвы мимо сёл Измайлово и Черкизово, через Юрьев-Польский, Киржач. Через село Стромынь. Стартовала там, где сейчас в Москве улица Стромынка. Заканчивалась там, где сейчас в Суздале улица Стромынка.

Однажды я шёл по Стромынке мертвецки пьяный и думал о счастье, театре, девушках в лёгких плащах с нетерпеливым жаром под ними и тёплом осеннем дожде. За каждым углом мне улыбалось чудо, а жизнь была кругла, полна, черна и уютна.

История устроена так: что-то целесообразно происходит (имея на то основания). Или же по воле случая – да какая разница? И непременно влечёт за собой вереницу событий, каждое из которых влияет на дальнейшее повествование.

Дано: население Суздаля не меняется уже несколько веков (в вопросе количества). Князья, монастыри, чума, татары. Междоусобные распри. И Суздаль остаётся провинциальным городом. А Москва – начинает своё восхождение. А ведь могло случиться наоборот.

Второй пункт. В конце XIX века Нижний Новгород и Москву было необходимо соединить железной дорогой. Суздаль и тут остался в стороне, поэтому бурный рост промышленности этот город не застал – невыгодно, неудобно.

История, видимо, действительно не знает условного наклонения – а все условия привели к тому, к чему привели. И сегодняшний Суздаль не так сильно отличается от средневекового. Не так сильно, как другие города.

Жалеют ли об этом люди? Об упущенных возможностях? О десятке небоскрёбов, сотнях станций метро, миллионах резидентов? О судорожно прогрызающем себе дорогу сквозь Русскую равнину настоящем?





Тут – снег. Небо. Звук тишины – не отсутствие звуков.

Тут вокруг только космос (в который не нужен билет, сложные виды транспорта, технологические ухищрения – он уже здесь) и прошлое. Которое единственно ценно: будущего не существует, а настоящее – срезается, счищается, валится под ноги – и за спину, сзади шага, его нельзя ощутить.

Монастыри – смыслообразующая и градообразующая хорда. И одно без другого – не живёт. Вдоль излучины реки Каменки (правый приток Нерли, длина порядка 47 километров, площадь бассейна – 312 квадратных километров) на высоком левом берегу засел, окопался грузный Спасо-Евфимиевский (основан в 1352 году; высота Входной башни – 22 метра). Тут же – с яра подпирает окоём – на другой стороне: Покровский, женский (основан в 1364 году; знаменитая узница – София Суздальская, первая супруга Василия III, сославшего жену за бездетность, чтобы позднее зачать Ивана Грозного). Александровский и Ризоположенский – снова напротив, взгляд бежит влево-вправо, вниз – в заросли тростника (phragmítes austrális) и камыша (schoenoplēctus lacūstris), ввысь – в небо. Атмосферное давление: 746 миллиметров ртутного столба. Преобладающее направление ветра: южное. Осадки присутствуют. Купаться – лучше в Кидекше на Нерли. Зимой – санки, снегоходы, медовуха, водка, огурцы. Медовуха на базаре в два раза дороже, чем в «Пятёрочке». Крепче – только до девяти, после – нельзя, помните?

Говорят, Тонино Гуэрра очень любил снег и детство. И то, и другое он обнаружил в России. В Спасо-Евфимиевском монастыре – полсотни его рисунков. Там же похоронен Дмитрий Пожарский, в крещении Козма, предположительно, от греческого слова «космос».

Говорят, бродячие коробейники по прозвищу «офени» ходили где-то в этих краях, кучкуясь для более эффективного личностного роста именно в Суздале, за что их остальные русские люди опасливо (и, наверное, брезгливо) звали «суздала» (вроде как «любера», известное дело). Тайный язык офеней подхватили уголовники, а спустя века – артисты с телевидения, чиновники высокого ранга, дизайнеры уличной одежды и дети из социальных сетей. Низ и верх поменялись местами в одном месте – внизу, в настоящем.

Сверху остался космос, прошлое, снег, небо, Русская равнина, тростниковые чёрточки, кресты и – крест-накрест – горизонт.



Collapse )

Итоги года

Про итоги года.

Года до 2011-го я их увлечённо подводил: уже третий год я что-то фотографировал, следовательно, мне было с чем сверить часы. Тогда основной моей площадкой был конечно же ЖЖ.

В конце того самого года весьма значительно развернулась вся моя жизнь целиком: я сбежал жить в Мск, тихо покинул аспирантуру (до сих пор там лежат все мои документы), а про остальное всё было сказано 6 лет назад. Не буду ворошить принадлежащее мне лишь наполовину прошлое.

Что там было подводить-то под конец года, когда он так непредсказуемо закончился.

За пару лет до того жарко спорил с одним ЖЖ-френдом на тему итогов/этапов/временных отметок. Он представлялся то ли дзен-буддистом, то ли нигилистом, в общем-то, но говорил, что чушь это всё собачья: жизнь неделима, линейна и в схожем духе. Я не соглашался: человеку проще жить, ставя себе цели, а цели деля на этапы, а этапы подвязывая под конвенционально избранные отрезки. Поэтому итоги.

(Кстати, все мои друзья знают, как я задрочен на возраст. Я всегда у всех уточняю, сколько им. И тут же им же напоминаю об этом).

2010:

2010:


Короче, допустим, в 2009-ом я доказывал, что итоги года – это важно и непреложно, а в 2011-ом мой год сломался в самом конце, и ничего я подводить не стал: а смысл?

К слову, взрослым я себя впервые почувствовал в 2008-ом (то есть в двадцатник). Не в смысле прямо седым и старым, а достаточно взрослым. К тому моменту я успел сам скататься за границу (и даже почти что за свой счёт: у моих родителей хватало забот помимо спонсирования двухнедельных вояжей в Европу их половозрелой сыночки), успел исстрадаться вдоволь разбитым сердцем и сломанным носом и всё в таком духе. Внутри что-то зашевелилось, наверное, душа. То есть признак не взрослого, но хотя бы достаточно взрослого человека.

И вот в этот промежуток были года – восьмой, девятый, десятый – когда итоги мне были важны, потому что «человеку проще жить, ставя себе цели…», ну вы помните, в натуре.

2012-й год был интересным, да и следующие два были интересными не меньше. Концерты, фуршеты, вечеринки. Даже, господи прости, упоминания в газетах (что вообще дикость, конечно же).

Но всё было интересно и всё было невпопад. У меня вообще чувство ритма хромает.

Так что 13-й и 14-й приклеились друг к другу: я вправду не помню, что было в одном, а что в другом. Паритет.

2011:

2012:

2012:


В 15-ом надо было что-то менять – и я поменял. Насколько удачно – не знаю. Но интересно до сих пор, мне именно с 2015-го что-то эхом отдаётся. Так что тут ещё история совсем не закончена.

(2015-й был в целом романтичным, весь в чудных деталях. Например, однажды сидел с пузыриком коньяка один в ночном радиоэфире, ставил диско и потом шёл в четыре утра пешком домой сквозь дикую метель, а рано утром на работу. И всё такое прочее).

А действительно повзрослел я в 2011-ом. Уже вполне полноценно и неожиданно, но об этом в следующий раз.

И вот наступил совсем хромой 2016-й. И вот он-то был конкретно и чётко концентрированный, рельефный, цельный. От первых чисел января, когда всё вдруг посыпалось. До самого конца, когда посыпался я. Все трагедии прошлых лет показались незначительными. (Будущие трагедии будут куда трагичнее, это понятно). Интересно опять же – лютый кошмар.

Так что в 2017-ом году я очнулся так: один в захламленной вонючей квартире, с тараканами, с похмельем, рано утром 1-го января. И пошёл на работу. Которая была куда больше, чем просто работа.

Так начался самый странный год в моей жизни. Его невозможно описать.

Наверное, я многое вдруг понял. Ха-ха, в 30 лет.

Сменил три работы, семь мест жительства (это не шутка), один город. При этом 2017-й год – был самым пассивным, самым бездеятельным в моей жизни (в его начале я думал совсем иначе, да и окружающие думали иначе).

2014:

2015:

2017:


Скажем так, на момент окончания 2017-го года в моей жизни внезапно всё стало почти идеально (насколько идеальными могут быть дела у смертного и мыслящего организма).

Итоги такого года подводить – нельзя. Праздник «Новый год» для меня стал просто поводом выпить-поесть и умалишённо вести себя в общественных местах, вовлекая незнакомых людей в свой контекст (они взаимны в этот момент, в этом и суть и величие этого праздника).

Это пост не про 2017-й год, я вам про него ничего сказал.

Это об итогах в целом.

30 лет

Наверное, следует что-то сказать.

Тянется рука, в ней замотанный синей изолентой микрофон. Микрофон вижу, руку вижу, свет вижу. Дальше не вижу.

Следует произнести какой-то тост. «Товарищи!» – так можно начать. Или: «Друзья!»

Ещё одна рука тянет очередную рюмку. В ней то ли водка, то ли коньяк, то ли игристое вино. Тут нет верного варианта – это как попробовать. Третья рука бьёт по второй. Водка, коньяк и игристое все вместе льются на стол, распрыгиваясь по сторонам.

Наверное, следует что-то сказать, потому что в такие моменты что-то обычно следует говорить. Ещё лучше – многозначительно промолчать. Ещё лучше – промолчать вообще без какого-либо значения.

Год назад я скользил по горьковской вечной мерзлоте, хватаясь за три разных связки ключей от трёх разных квартир, чтобы не упасть. В двух квартирах меня не ждали, в третьей никто не ждал, поэтому я скользил ночевать в хостел. Думал: какое богатство!

У меня было три человека в подчинении, я был у четверых человек в подчинении, а голову сжимали стальные виски. («Спокойно, скоро всё кончится…»)

Впечатление было ярким и необходимым. В довесок я получил ещё одну неудачную для себя профессию.

Три года назад я летел по Садовой улице не в этом и не в другом городе. Вальяжно хрустел скупой снег. Погода была нужной. Вчера ничего не было, завтра тоже ничего не было.

Я отключил телефон и горько заплакал, что никто не сможет мне позвонить.

Между пять лет назад и шесть лет назад уместилось ещё года два-три. Смешно вспомнить, но пару лет даже перелилось и затопило, допустим, четыре года назад. Поэтому четыре года назад было тоже пять лет назад.

А шесть лет назад я уже паковал вещички и собирался жить на улицу китайской красавицы Инессы Арманд в далёкий город Сдекабрьск. Помните, в школе ставили жирную точку карандашом кохинур и линейкой откидывали от неё луч? Можно сказать, что именно шесть лет назад так всё и было. До точки и после точки.

Выходит, что самое важное в моей жизни случилось и шесть лет назад, и год назад, и четыре года назад, и три года назад.

А первый свой юбилей я не отмечал: был наказан отцом. Поэтому я ел печенье и играл в комп. Или смотрел квн. Точно не помню. Помню, что сильно пахло.

За тридцать лет я сменил несколько профессий и. За тридцать лет я познакомился не с одним десятком святых людей. И. И что им с того? За тридцать лет я сделал гораздо меньше, чем хотел. И понял куда меньше, чем способен понять. И?

За тридцать лет я похоронил одного из своих лучших друзей, обеих бабушек и. И тут надо идиотически пошутить: «и кучу надежд». Или: «и веру в человечество». Или: «и здоровое (нужную часть организма указать отдельно)». Но нет, ничего подобного не произошло.
Будущее всё так же полно себя.

Всё дело в том, что у меня нет никакого ощущения рубежа.


Жизнь – не дорога. И время – не километры. События в ней возникают, когда им взбредёт, а не когда придёт нужное время. Время приходит с людьми и случаями, а не наоборот.

Жизнь вся и сразу. Есть. Преимущество тридцатилетнего человека над более молодым (допустим, над двадцатилетним) в том, что ему одновременно и тридцать, и двадцать, и двадцать четыре, и даже пять-шесть.

И попадая каждый раз в привычную ситуацию, человек вполне привычно себя ведёт, не советуясь с окружающими тридцатилетними («Здравствуйте, я Алексей и я тридцатилетний…» – «..!»), а советуясь с собой, допустим, двадцатилетним.

Взросление – вопрос конвенциональный. Содержание его – применение накопленного опыта. Хитрости никакой.

А дальше тело начинает умирать. У кого-то раньше, у кого-то чуть позже. Всё просто, как копейка.

«И что? Какой вывод? Что ты хочешь всем этим сказать!?»

НИ. ЧЕ. ГО.

Это главный вывод в жизни тридцатилетнего человека.

Вот теперь можно и выпить.

Моя улица

Комментировать тут нечего. На фото - виды обновлённых московских улиц за последние два года. Остановки, транспорт, общественные пространства. Плиточка, указатели, фонари, лавки. Правда, а что тут комментировать? Есть что сказать - пишите)















Collapse )

Как говорится, лайк, шер, репост.

Можете задавать вопросы)

Прикладная демонология

Трудно быть рок-группой там, где нет рок-музыки.

Нужно с нуля изобретать вселенную, история которой хотя бы приблизительно повторяет искомую. Найти слово, которое было в начале. От него – слишком долгий путь.

Это изнуряет. Это непосильная ноша: быть центром вселенной, её окраиной, её сутью, историей, смыслом и венцом. Триумфом и падением. В конце концов, конец есть у всего.

В почти что лабораторных условиях (важно: лаборатория так себе, лаборанты тупы, в отпуске, в декрете, отпросились, зассали;

никому ничего не нужно;

вокруг происходит какая-то неведомая херня;

нехватка времени, денег, сил;

кто-то неприятный лезет с со своими советами)

необходимо с нуля, от большого-пребольшого взрыва. К концу концов – от начала начал. (То есть проблема в том, что РЕЗУЛЬТАТ ИЗВЕСТЕН). Необходимо подогнать и саму задачу, и её решение под уже данный, существующий ответ. То есть в задаче «как украсть миллион» ответ известен: миллион. Теперь нужно украсть.

И всё это надо сделать здесь и сейчас, за какие-то полтора часа, чтобы не осталось сомневающихся, чтобы никто больше не задавал вопросов, чтобы все показания сошлись.

Пользоваться можно любыми подручными средствами, любыми кодами и лайфхаками (уже готовым опытом – почему нет, условия эксперимента это не запрещают). Сохраняться, валить заново. Всё одно: не легче.

Создать целую вселенную, чтобы она выросла даже не от момента гибели первобытного насекомого, а от куда более раннего – от замысла, от предвечной искры, от невыразимой истины – и к самым популярным у здешних туристов вершинам. И чтобы ни у кого не возникло подозрения, что дело нечисто.

Всё это дико сложно, пусть и дорога примерно известна. Тело человека состоит из в общем-то понятных органов и тканей. Можно всё собрать по частям в одно целое, а плясать оно не будет. Пусть и собрано всё так, как вроде бы должно быть.




Инструкция к телу объясняет лишь физические свойства и процессы, но помимо внешней стороны вопроса есть ещё и внутренняя.

Утром оно ВОЗНИКАЕТ (его не было): из клейкой и гулкой пелены, в которой копошились обрывки вчерашнего пьяного вечера, полузабытые лица людей, очевидные ответы на неразрешимые накануне вопросы и сложное сочетание эмоциональных состояний. Яркой вспышкой зрение выхватывает и мгновенно, но непреклонно фиксирует знакомую картину: геометрическое соотношение, щедро наряженное текстурами (монохромный или цветной винил обоев, деревянные разводы мебели, тканевые всполохи, баланс света и тени в избыточно живой пропорции). Знакомое, как лицо родного покойника: черты его похожи на человека, из которого он получился. Но не оно.

Дальше, как в кино, грубая монтажная склейка.

Иллюзорная реальность борется с реальной реальностью, но проблема очевидна: жизнь заново возникла. Новое рождение (как правило, смертью называют именно конец, а не начало пути – хотя, до него ведь ровно то же самое, что и после). Трудное и постепенное, но достаточно основательное осознание своей собственной протяжённости во времени и пространстве. Руки, ноги, голова, вот такой вот биологический вид. Под щекой в эту секунду может оказаться влажная от слюны подушка, но во рту всегда сухо до дрожи. Хорошо бы рядом стакан воды. Химические реакции внутри тела будто бы озвучиваются по громкоговорителю.

Угнетающее действие на ЦНС… «так, так-так…» …тошнота, рвота и дегидратация… «надо придти в себя…» … расстройство ассоциативных процессов, дефекты мышления, суждений, дефекты ориентировки, самоконтроля, утрата критического отношения к себе и окружающим событиям… «чёрт, как это глупо всё опять…» …угнетение спинномозговых рефлексов, расстройство координации движений… «который час вообще?» …ступорозное или коматозное состояние; кожа бледная, влажная, дыхание редкое, выдыхаемый воздух имеет запах этанола, пульс частый, температура тела понижена.

Смирись, тело. Твоё предназначение – сопротивляться окружающему миру. Вселенная – внутри.

Чтобы творить вселенную вокруг – нужно от тела отрешиться. Забыть о его существовании, превозмочь. То есть либо оно само должно быть новым и крепким. Либо сила самовнушения – запредельная.

И, в общем, весь этот вечный круговорот телесного/духовного, живого/искусственного, мёртвого/умирающего. Без одного невозможно другое. Невозможно очиститься до самой бесконечной чистоты, потому как представление о такой чистоте – лишь в координатах собственного мышления. Никто не поможет. Ничто не забыто. Потому как и бог, и вера в него, и ритуал, и даже люди вокруг – это ты сам. Человек человеку не волк, не друг и не враг. И другие – не ад, да и ад – это не другие. Другие – ты сам. Коллективное сознательное. Спонтанный табор.

Вот тут вселенную изобретать проще. Но – увы – лишь для себя.

Потому как другие – живут каждый в себе. В своих руках-ногах-похмельях-переломах-гормонах-увядании.

Что из этого всего следует?




Вывода два.

1. Сам ты любую вселенную создать в состоянии – почему нет? Она может быть любой. Например, вот такой: рваный деним, гитарный перегруз, красивые больные девочки, пылающие лохматые мальчики, алкогольные гонки. Во главе всего образ (слово многозначное, задумайтесь сразу над всеми значениями). Проблема в том, что образ подразумевает следующее:

2. Сумма всех вселенных подводится под общий знаменатель, и тут все массово теряют равновесие, трезвеют и с глупым видом смотрят на этот знаменатель. Вот тут уже никакая новая вселенная невозможна.

Хотя, можно всё это рассматривать как одну большую игру. Типа давайте-ка мы договоримся, что всё возможно, почему нет. Нет ни пустоты вокруг, ни начала и конца в одной точке. А всё КАК БЫ имеет смысл.

Тогда, наверное, всё ДЕЙСТВИТЕЛЬНО имеет смысл.

Личности

Время ни на что не годится.

Годам к пятнадцати человек впитывает хмельной бульон поп-ахинеи и "как бы" "формируется". Поп-ахинея - это набор самых дешёвых усилителей вкуса и сезонных объедков. Возникает "личность". "Личность" зла, прямолинейна, категорична и энергична. У молодого окорока иначе быть не может. Категоричность зависит от тех категорий, которыми с сочным чавканьем был осовокуплён "мозг" "личности".

Лет до двух человек себя не знает, лет до пяти - с трудом и урывками помнит. Априорные категории - генетика души, они примета персональной античности. До пятнадцати остаётся примерно десять, из которых ещё пять - это гайморитное средневековье.

К пятнадцати годам в душе "личности" зарождается розовенько-кровавый "девятнадцатый" век. 15-5=10. 15-10=5. Негусто, если разобраться.

Если взять всю "мировую историю" "личности" - ну, лет, допустим, восемьдесят. То десять - это одна восьмая всей жизни. А пять - это одна шестнадцатая. Тут даже четвертьфиналом не пахнет.



Что происходит за 10 лет? Да ничего. Тем, кто родился в середине 50-х и "шис-ти-ди-сятые" безмозгло впитал с молоком даже не матери, а, скорее, с кислым молоком бабки Тракторины и едким дымом погружённого в водную субстанцию карбида, Хрущёв казался нелепым петрушкой-макьявельчиком, осеменившим кукурузой всё мироздание и на кукурузьей тяге погнавшимся за Эйзенхауэром (в чьём фактическом существовании все небеспочвенно сомневались). В сколько-нибудь исторической перспективе на перипетии русско-американских отношений никто из тогдашних "личностей" не смотрел, потому что своей личной исторической перспективы ещё не было - не выросло. А чужую личности не то что бы не слушают - не понимают. О поколении шестидесятых нам часто рассказывают дети шестидесятых - то есть "личности". Слушать их нельзя.

Пушкин жил с одной стороны несколько тысячелетий назад - в одно время с Моисеем, Посейдоном, Аристотелем и всякой мелкой сошкой из полководцев и плутов. С другой - всего лишь несколько прабабушек назад. Проживи он нормально лет ещё 25-30 (существенно больше в ту пору и не жили), то тоже дожил бы он вполне осознанно до "либеральных 60-х", но только 19-го века. Мог бы вести переписку с Еленой Блаватской. Кто знает, куда бы повернулась вся европейская культура в тот момент?

Пять розовенько-кровавых лет - это ничто.

Самое смешное, что из этих розовенько-кровавых "личность" продолжает расти и дальше. Она живёт вся оттуда. И в 25, и в 30, и в 50 эта "личность" - нередко вся оттуда, из своей персональной "эпохи романтизма", из поп-ахинеи и хмельного бульона.

В полтинник садится человек, уже не "личность", а просто замотавшийся человек. И считает: так. Пять из пятнадцати - это треть жизни. Треть. Это вот как от РХ взять семь веков - любых. И посмотреть внутрь: что там было-то? За семь веков нелинейного прогресса?

А в полтинник уже всё одно - что полтинник, что восемьдесят, там уже никаких иллюзий и навык моделирования развит. Да и в целом всё понятно. Пять лет - это одна шестнадцатая.

Пять лет - это сесть выпить-закусить. Кулаком по столу хлопнуть, слезами зайтись: были, было, помню! Куда ж несёт нас? Опомниться бы! Ещё выпить, прогневаться: что, сука, уставился? Не нравлюсь? Опохмелиться, поспать, ещё раз опохмелиться. Лицо сухое вымыть, прыщи выдавить. Всё, пять лет прошло. Что там было фоном? Кого-то грохнули, кто-то медаль выиграл, что-то сгорело. Орущее, звенящее, крехтящее, пердящее, во все стаканы и кастрюли стучащее ни-че-го. Уши закладывает.

А вокруг "личности" одни. А время всё в тюбике высохло - хуй наковыряешь.

«Рты» – «Куда Идти/Чума»



Самая простая рецензия в нашей истории. Поэтому по пунктам:

1. Чтобы иметь хотя бы приблизительное представление о материале – можно его даже не слушать. Так случается, когда артист предсказуемо:

а) хорош вне зависимости от жанра (талантлив и плодовит, короче говоря);

б) банален в своих проявлениях. Этот пункт нам не интересен, поэтому его не рассматриваем.

2. Чтобы иметь представление о конкретном материале талантливого и плодовитого артиста, нужно просто назвать имя этого артиста.

3. Чтобы иметь какое-то дополнительное представление о происходящем – необходимо уточнить, что речь идёт о супергруппе. То есть о сумме талантов талантливых артистов. И далее – уже в строчку, в рядок перечислить имена талантливых артистов. Итак: Горбунов, Шилоносова, Мидборн, Липский, Добрынин.

Тут короткое отступление: уже ведь более-менее понятно, о чём идёт речь? Давайте не будем кривляться.

Поэтому далее:

4. Фразу «тот же „Глинтшейк“, только в профиль» мы лучше уберём в сторону. Потому что не совсем тот же.

5. Но от «ГШ» всё же есть резон отталкиваться, потому как весомая часть движущей силы супербанды «Рты» – это всё-таки «Глинтшейк», как ты тут в город Нью-Йорк не убегай. Тут уточню: даже не сами конкретные индивидуумы Горбунов и Шилоносова, а весь тот информационный, идеологический и аксиологический шум, который их последние преображения сопровождает. В общем, все те самые «достижения нематериальной культуры», которых и достигли эти ребята. Кто не знает, о чём идёт речь, стоит обратить внимание на пластинку «ОЭЩ МАГЗИУ».

6. Но и не замечать, что Мидборн, например, который год назад с удовольствием ходил на лайвы «ГШ» в качестве зрителя, теперь ловит ощутимый, физически осязаемый, как стальная готовальня, кайф, играя в группе – тоже напрасное дело. Ловит. Кайф. Видно же и слышно.

7. Зачем это всё нужно после «ГШ»? Нужно. Хотя бы для того, чтобы Мидборн ловил кайф. И вносил что-то своё в эту музыку – и она уже бы получалась другой. Если уж совсем не получается обойтись без базиса, то можно было бы назвать сингл «Куда идти\Чума» «глинтшейком для аэропортов».

8. Вообще хотелось бы, чтобы многие жизненно важные решения в нашей стране принимались именно под эту музыку.

9. Конкретно за Горбунова становится страшно.

В целом, всё. Приятного аппетита!

«ГШ» – «ОЭЩ МАГЗИУ»



Напомните мне название фильма, сюжет которого примерно таков: Женя Горбунов знакомится с чокнутым профессором, случайно попадает в прошлое на машине безвременья, профессора ржавой подковой убивает черносотенец, а Горбунову приходится становиться собственным прадедушкой?

Не помните? Как там дальше было? Воспитанный на поп-культуре 20-го века, Горбунов поначалу мучается, а потом кладёт болт на рефлексии и с головой ударяется в Русский Авангард. Это вам не Олег Лёгкий, но тоже ничего. Смотрите сами: Малевич, хоть и киевлянин, но поляк. Бурлюк, хоть и харьковчанин, но украинец. Маяковский из Кутаиси. Северянин с Севера. Женя из Сибири. Ехать в столицу – верное дело, там тусуются все хипстеры, там журнал «Афиша» и всевозможные клёвые тусовки: ОБЭРИУ, ЛЕФ, ОБМОХУ, ИЗОРАМ, ОЭЩ МАГЗИУ и другие. Скоро война? Как говорится, хуйня. Русский авангардист не для того Пушкина в пучине топит и слог ломает, чтобы самому тонуть и ломаться. Куда смешнее ничевокам с кубофутуристами друг другу в лицо ляпис-трубецкое плевать – кто ляписистей окажется. А вот картинки местами прикольные, надо запомнить.

Хитрое ли дело – итальянские футуристы все на фронте переколошматились. Так то итальянские – они умудрились революционное дело до фарса довести. Мы тут пока коллективизацию затевали, они там в Республику Фиуме игрались. Ну, вы знаете, там и женщин было много, и нрав их лёгок, а приветствие вскинутой рукой потом один подлый австрияк зачем-то подсмотрел. Дальше сюжет фильма обрывается.

Следующая сцена: на эстраде нескладные ребята читают свои жуткие рифмованные лозунги. Воспитанный на поп-культуре 20-го века, Горбунов объясняет: ну смотрите, идиоты, какая у вас аудитория-то. Вот от неё и работайте. Вот ты, губастенький, в жёлтой кофтейке, иди сюда. А ну как – хуяк! Ритмичнее! Смелее! Всё, первая поп-группа века готова, от неё и будем плясать.

«А как там дела у мюнхенских товарищей?» – кто-то волнуется раз. «Эх, не пошла мировая революция!» – кто-то волнуется два. «Ничего! Революция не только в России настанет!» – кто-то волнуется три.

Да, с музыкой туговато. «Не, не то, чтоб мне вот Стравинский не нравился, но мы же о поп-культуре щас. Interchain слышали? Как бы это объяснить… Ну это как бы мелодически ритмичный грохот. Куда-куда ехать? Баку? Некто Авраамов? «Симфония гудков»? Это как? Серьёзно? Прямо из пушек? Настоящие сирены? Набатный колокол? Весь город? И военный хор? Ёпт, мощный подход. У нас в XXI веке обходятся подручными средствами».

Потом действие сюжета такое: Горбунов долго спорит с Малевичем о том, что же искусство – ремесло или стремление к творчеству, Горбунов вспоминает про хепеннинги, а Малевич восклицает: дорогой мой, вот либретто «Победы над Солнцем» Матюшина. Как вы прикажете воспринимать «Мещанскую песнь?» Хм, думает Горбунов, запомню. «Рд-рд. Л-л. Кл-кл-кл. Ммм», – занятный текст!

Но ведь живопись, поэзия, новаторский театр – это всё и есть поп-культура! Архитектура для всех! Скульптура, мать её кл-кл-рд. Самолёты взмыли ввысь и отсекли старое от нового, деревню от города, прошлое от будущего, небо то медное, то стальное на головы небоскрёбов частокола опустив и пронзив: что там за ним? В рёве мотора куда больше музыки, чем в срипичном нытье!

Вот и на Западе, притаившись, смотрят: что эти дикари творят? Новый мир строят? Атланты дикие, сходите к ортопеду, проверьте, что у вас с ногами. А то на певцов же ваших и рухнете, медноголовые.

Им бы гитару да комбари. Ну уж нет – через полвека получите. Ту би контюниед.



Так, сюжет дальше примерно такой (рассказываю по памяти). Во второй серии чокнутый профессор руками Ильфа с Петровым воскресает (что ж поделаешь – художественные условности). Оказывается, секретные разработки 30-х годов помогли реконструировать машину безвременья – но путь был только один: в светлое будущее. Вот тут загвоздка, конечно, ибо непонятно – это только в фильме будущее должно было непременно стать светлым, или же авторы так саркастически именуют то, куда мы все приехали к 80-м годам XX века. Маргинальный авангард 20-х в народной (шиш: в кукловодческой) памяти слился с маршами трудящихся и спортсменов, Рифеншталь и Эйзенштейн, помноженные на Родченко и Лисицкого и замешанные на исконно народном мистицизме породили особый образ рецепции визуального ряда полувековой давности. Транс-Европейский экспресс увозил странноватых немецких ребят, поющих о роботах на русском языке, в одну сторону, а Транс-Сибирская магистраль с другой – и вовсе зарастала бурьяном. Небо стало выше – его за полвека приподняли ещё чуть-чуть. Что же это такое было? Горбунов поправил картуз. Потом подумал: какой, нахер, картуз, конец 70-х на дворе. Что-то там надо было сделать? Сыграть на танцах – чтобы кто-то кого-то поцеловал, а судьба этих кого-то сложилась воедино. Окей, вот танцы, вот гитара. Ну наконец-то электрическая.

«Вот, новый поворот, что он нам несёт, омут или…» – в ужасе кричит какой-то чувак, роняя гитару и падая в омут. Играть некому, кто сыграет на гитаре? «Женя, может быть, ты?» Горбунов с удовольствием берёт в руки тяжёлый предмет, настраивает его, и начинает валить гитарный импрессионизм Гленна Бранки, идейного вдохновителя Тёрстона Мура из Sonic Youth. (Горбунов же в обратном направлении путешествовал?) Гленн Бранка слишком сложен? Что ж, а если чутка Ричарда Ченса, конторт йорселф, мазефакеры! «Эээ, наверное, ребята, вы ещё не созрели. Но вашим детям понравится». Ещё им понравится косплеить Talking Heads, но спустя лет 30 и они, и Contortions ещё возьмут своё.

Говорят, что в этом фильме ещё где-то мелькала саундтреком группа «Аукцыон» — этого я не запомнил, очень давно смотрел. Поэтому сомневаюсь в том, что их вообще стоит вспоминать. Эти всё сами придумали. А вот комсомольскую эстетику замешать с технократичностью немецких товарищей из Транс-Европейского экспресса и карнавальную смену верха и низа в проекции 20-х годов группе «Авиа» явно он подсказал. Так-так, веселей, больше жизни, друзья! Мы какого-то хрена теперь андеграунд! Да-да-да. Да и «Звукам Му» Горбунов шмотки для «Грубого заката» явно свои отдал, когда обратно в олимпийку пуму переодевался.

В третьей серии Горбунов попадает в наше время и рассказывает о своих приключениях окружающим. Ему верят. Говорят: какой молодец! Точно «Аукцыон» не видел? Да и не слышал толком, отвечает. Говорят: и что же это всё – авангард?

Ну как, авангард. Если бы Дэвид Бирн и Ричард Ченс на современной им аппаратуре писали саундтреки для Матюшина, живя в республике Фиуме – тогда это был бы авангард. Русский или не русский – тут неважно. Дело в том, что поп-культура сама по себе появилась существенно раньше, чем технические возможности воплощения её музыкального крыла. Дождались 80-х – вспомнили, как было дело более полувека назад, поигрались в бурлюков, понастроили татлиных декораций.

В этом и есть жестокая судьба поп-культуры музыкальной: была придумана чуть более полувека назад, а уже на закате своём.

А главного героя всё заносит на машине безвременья то туда, то сюда: что сто лет назад, что сейчас – в России всё одно и то же. И Запад смотрит зачарованно, и видит в нас что-то особое. А мы это особое каждый раз сами с удивлением раскапываем. Нам и поп-культура по большому счёту и не нужна, а конца её мы и не заметим.

Как фильм-то назывался?